Сердце ворона  - Анастасия Логинова

– Вы простите, что так много расспрашиваю… – Рахманов сконфуженно улыбнулся, – я ведь узнал madame Щукину, видел ее спектакли и восхищен ею, честное слово! Никак не думал встретить здесь саму Ираиду Щукину! Я даже подумал, что madame дружна со здешней хозяйкой, оттого почтила этот скромный пансионат своим присутствием.

И в этот раз добился своего: брови Анны Григорьевны вопросительно приподнялись.

– Отчего вы так решили? Madame выбрали этот пансионат наугад, уверяю вас.

Madame выбрали. Любопытно, что костюмерша не собиралась признавать тот факт, что пансионат выбрала она сама, а не Щукина. Рахманову это показалось странным, но выводы делать он не спешил.

– Выходит, я ошибся… – сконфузился он. – Madame обмолвились, что ночь напролет после приезда изволили развлекались тем, что играли в бридж – с вами и вышеозначенной Юлией Николаевной.

– Да, это так, – согласилась костюмерша, – тем вечером мы действительно припозднились за игрой. Хотя я оставила компанию вскоре после полуночи, поскольку не привыкла поздно ложиться. И все же о дружбе madame Щукиной и хозяйки пансионата мне решительно ничего не известно.

И тут уж удивился Рахманов. Она не лгала, судя по всему. Однако слушая, он всматривался в ее прозрачно-голубые глаза и вовсе не видел в ее прошлом никакой игры в бридж.

Будто Анны Григорьевны не было за карточным столом в тот вечер.

Более того, он не видел вовсе никаких свершаемых ею действий за последние дни. Словно кто-то стер ее воспоминания, заставил что-то забыть.

По крайней мере, другого объяснения столь странному явлению Рахманов придумать не мог.

Последнее, что было в ее памяти – весьма обыденный разговор… с Александром Наумовичем Ордынцевым. И, что еще более странно, говорили они не здесь, не в пансионате. Поднапрягшись, Рахманов даже понял, что это за место. Та гостиница в Тихоморске, где останавливалась Щукина.

«Да ведь они и познакомились в той гостинице! – сделал немудреный вывод Рахманов. – Это за Ордынцевым тихоня-костюмерша поехала в пансионат!»

Влюбилась ли она в импозантного аристократа, или что-то другое послужило причиной – этого Рахманов понять не мог. А спросить или увидеть более ничего ни не удалось: Анна Григорьевна вдруг ахнула, взглянув на золоченые часики, распрощалась и поторопилась к хозяйке.

Рахманов же, проводив ее недобрым взглядом, предпочел остаться здесь, на смотровой площадке, чтобы подытожить все, что узнал за последние дни.

Стоит ли верить собственным глазам, видевшим в женщине, убившей Стаховского – Лару? Нет. Разумеется, нет, здесь не может быть места иному мнению! Очевидно, злой дар Рахманова подвел его в этот раз.

Женщина эта, судя по всему, владеет неким даром оккультного толка и умеет наводить на окружающих морок: кто бы ни смотрел на нее – видел чужое лицо, не ее. Видел ту, что занимала его мысли. Кучер Федька видел Галину, Стаховский – актрису Щукину, а Рахманов – Лару.

Час от часу не легче.

Кажется, единственная имеющаяся зацепка – это Анна Григорьевна Андрошина. Раз ее заставили что-то забыть, значит, она видела то, чего не должна была видеть – видела совсем недавно, уже после того, как заселилась в «Ласточку».

И особенно примечательно, что последним ярким событием в ее жизни стало знакомство с Ордынцевым. Именно после него случилось нечто, чему Рахманов не находил объяснения.

* * *

В одном нынче сомневаться не приходилось: Рахманов не напрасно явился в пансионат. Следовало немедля разыскать третью участницу игры в бридж и послушать, что скажет она.

Однако поговорить с Юлией Николаевной не вышло. Хоть и вернулась она в «Ласточку» чуть свет, но с утра до сего часа так и не показалась на глаза постояльцам. Намеренно скрывалась? От кого, интересно?

Не вышло с нею познакомиться и теперь: двери кабинета перегородила своим нехрупким телом Галина.

– Хозяйка работают нынче, – улыбаясь и наклонив голову на бок, пояснила она. – Заперлись и велят никого не пускать.

Рахманов подумал и решил не настаивать. Скандал, что случился в этом кабинете утром, задел Юлию Николаевну куда сильнее, чем думает Лара. Не требовался и дар Рахманова, чтобы это понять: из кабинета сильно тянуло валериановыми каплями.

Правда, Рахманов не был уверен в причине, заставившей Юлию Николаевну их пить.

– Что-то вы все бегаете и бегаете, Дмитрий Михайлович, все разговоры разговариваете – то с Ларой Николаевной, то с мадамой нашей. Теперь вот к Юлии Николаевне явились, – Галина ненавязчиво подошла и начала разглаживать и так безупречные лацканы на его сюртуке. – Вам свечей-то на ночь еще принести, али как?

Рахманов столь же ненавязчиво убрал ее руки.

– Скажи лучше, красавица, ты записку, что я просил, хозяйке отдала?

– Еще с утра отдала. Все как вы велели, так и сделала.

Она лгала, конечно. Вязь орнамента с места убийства Стаховского Галина передала Юлии Николаевне, да только сразу призналась, что не нашла ту бумажку в кармане, а Рахманов сам ее ей отдал с напутствием. И добавила еще потом, что он странный, и что она его боится – скорее б уехал.

Галина была самой обыкновенной девицей, и дар Рахманова действовал на нее как на прочих. Они все его боялись. И все, вопреки собственной воле, к нему тянулись.

Будет так и с Ларой когда-то – вот что страшно. Потому и не хотел он подпускать ее близко; потому и сторонился. Но ежели б сегодня Рахманов не добился от нее согласия поехать с ним на Болото, провести целый день вдвоем – она бы целиком оказалась во власти этого Харди, или как он себя теперь называет.

А этого допустить нельзя, совершенно точно нельзя.

– Ну так что, Дмитрий Михайлович, мне приходить? – снова спросила Галина.

– Не надо, – сказал и отвел глаза в сторону: – Галина, все что было – было чудесно. Но тебе больше приходить не следует.

Под конец он бросил на ее лицо еще один взгляд, совсем короткий. Он боялся повлиять на ее решение хоть как-то, но – как будто ждал, что она не послушается.

– Ты прости меня… – добавил совсем тихо.

Галина без раздумий хмыкнула:

– За что же? Я вам не Лара Николаевна, плакаться в подушку не собираюсь. Больно вы мне нужны!

Ушла она с раздражением, это чувствовалось в каждом шаге. Однако Рахманов догадывался, что она и впрямь больше не придет. Наверное, это к лучшему.